Кубок России по футболу 1997/1998. Кубок россии футбол 1998


Кубок России по футболу 1997/1998

 Кубок России по футболу 1997/1998

Шестой розыгрыш Кубка России по футболу проводился со 5 мая 1997 года по 7 июня 1998 года. Обладателем трофея второй раз стал московский «Спартак».

1/256 финала

1/128 финала

1/64 финала

1/32 финала

1/16 финала

1/8 финала

1/4 финала

1/2 финала

Финал

7 июня, 1998 Стадион: Лужники, МоскваЗрителей: 38 000 Судья: Лом-Али Ибрагимов (Грозный)

Спартак: Филимонов, Горлукович, Хлестов, Цымбаларь, Мир. Ромащенко, Ананко, Парфёнов, Аленичев (к), Титов, Бузникин (Канищев 61'), ТихоновГлавный тренер: Олег РоманцевЛокомотив: Нигматуллин, Черевченко, Дроздов, Харлачёв, Оганесян, Чугайнов, Косолапов (к), Гуренко, Джанашия, Лоськов (Соломатин 54'), БородюкГлавный тренер: Юрий Сёмин

Предупреждён Аленичев 65' — Соломатин 85'

Ссылки

Категории:
  • Кубок России по футболу
  • 1997 год в футболе
  • 1998 год в футболе
  • 1998 год в России

Wikimedia Foundation. 2010.

  • Кубок России по футболу 1996/1997
  • Кубок России по футболу 1998/1999

Смотреть что такое "Кубок России по футболу 1997/1998" в других словарях:

  • Кубок России по футболу 1997-1998 — Шестой розыгрыш Кубка России по футболу проводился со 5 мая 1997 года по 7 июня 1998 года. Обладателем трофея второй раз стал московский «Спартак». Содержание 1 1/256 финала 2 1/128 финала …   Википедия

  • Кубок России по футболу 1998/1999 — Данные турнира Даты проведения: 8 мая 1998 26 мая 1999 Место проведения …   Википедия

  • Кубок России по футболу 2009/2010 — Данные турнира Даты проведения: 20 апреля 2009  16 мая 2010 Место проведения …   Википедия

  • Кубок России по футболу 1996/1997 — Данные турнира Даты проведения: 17 апреля 1996 11 мая 1997 Место проведения …   Википедия

  • Кубок России по футболу 1998-1999 — Седьмой розыгрыш Кубка России по футболу проводился со 8 мая 1998 года по 26 мая 1999 года. Обладателем трофея в первый раз стал санкт петербургский «Зенит». Содержание 1 1/256 финала 2 1/128 финала …   Википедия

  • Кубок России по футболу 2008/2009 — Данные турнира Даты проведения: 16 апреля 2008  31 мая 2009 Место проведения …   Википедия

  • Кубок России по футболу 2010/2011 — Данные турнира Даты проведения: 14 апреля 2010  22 мая 2011 Место проведения …   Википедия

  • Кубок России по футболу 1996-1997 — Пятый розыгрыш Кубка России по футболу проводился со 17 апреля 1996 года по 11 мая 1997 года. Обладателем трофея второй раз подряд стал московский «Локомотив». Содержание 1 1/256 финала 2 1/128 финала …   Википедия

  • Кубок России по футболу 2011/2012 — Кубок России 2011/2012 Данные турнира Даты проведения: 22 апреля 2011  9 мая 2012 Место проведения …   Википедия

  • Кубок России по футболу 2005/2006 — Данные турнира Даты проведения: 17 апреля 2005 20 мая 2006 Место проведения …   Википедия

dic.academic.ru

Кубок России по футболу 1998/1999

 Кубок России по футболу 1998/1999

Седьмой розыгрыш Кубка России по футболу проводился со 8 мая 1998 года по 26 мая 1999 года.

Обладателем трофея в первый раз стал санкт-петербургский «Зенит».

1/256 финала

1/128 финала

1/64 финала

1/32 финала

1/16 финала

1/8 финала

1/4 финала

1/2 финала

Финал

26 мая 1999 Лужники, МоскваЗрителей: 22 000Судья: Николай Фролов (Раменское)
Зенит: Березовский, Бабий, Кондрашов, Овсепян, Игонин, Вернидуб, Лепёхин, Горшков, Попович (Зазулин 68'), Максимюк (Кобелев 76'), Панов

Главный тренер: Анатолий ДавыдовДинамо: Плотников, Клюев, Островский, Точилин, Головской, Радимов, Гришин (Изибор 63'), Гусев, Писарев (Кульчий 53'), Макс. Ромащенко, ТерехинГлавный тренер: Георгий ЯрцевПредупреждён Игонин 34', Овсепян 48', Попович 63' — Головской 51', Точилин 70', Радимов 73'

Удалён Островский 89' (фол последней надежды)

Ссылки

Категории:
  • Кубок России по футболу
  • 1998 год в футболе
  • 1999 год в футболе
  • 1999 год в России

Wikimedia Foundation. 2010.

  • Кубок России по футболу 1997/1998
  • Кубок России по футболу 1999/2000

Смотреть что такое "Кубок России по футболу 1998/1999" в других словарях:

  • Кубок России по футболу 1998-1999 — Седьмой розыгрыш Кубка России по футболу проводился со 8 мая 1998 года по 26 мая 1999 года. Обладателем трофея в первый раз стал санкт петербургский «Зенит». Содержание 1 1/256 финала 2 1/128 финала …   Википедия

  • Кубок России по футболу 1999/2000 — Данные турнира Даты проведения: 25 апреля 1999 21 мая 2000 Место проведения …   Википедия

  • Кубок России по футболу 2009/2010 — Данные турнира Даты проведения: 20 апреля 2009  16 мая 2010 Место проведения …   Википедия

  • Кубок России по футболу 1997/1998 — Данные турнира Даты проведения: 5 мая 1997 7 июня 1998 Место проведения …   Википедия

  • Кубок России по футболу 2010/2011 — Данные турнира Даты проведения: 14 апреля 2010  22 мая 2011 Место проведения …   Википедия

  • Кубок России по футболу 1999-2000 — Восьмой розыгрыш Кубка России по футболу проводился со 25 апреля 1999 года по 21 мая 2000 года. Обладателем трофея в третий раз стал московский «Локомотив», вновь став лидером по числу завоёванных Кубков России. Содержание 1 1/512 финала 2 1/256… …   Википедия

  • Кубок России по футболу 2008/2009 — Данные турнира Даты проведения: 16 апреля 2008  31 мая 2009 Место проведения …   Википедия

  • Кубок России по футболу 2011/2012 — Кубок России 2011/2012 Данные турнира Даты проведения: 22 апреля 2011  9 мая 2012 Место проведения …   Википедия

  • Кубок России по футболу 1997-1998 — Шестой розыгрыш Кубка России по футболу проводился со 5 мая 1997 года по 7 июня 1998 года. Обладателем трофея второй раз стал московский «Спартак». Содержание 1 1/256 финала 2 1/128 финала …   Википедия

  • Кубок России по футболу 2007/2008 — Данные турнира Даты проведения: 18 апреля 2007 17 мая 2008 Место проведения …   Википедия

dic.academic.ru

Кубок России по футболу 1998/1999 — Википедия (с комментариями)

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Седьмой розыгрыш Кубка России по футболу проводился со 8 мая 1998 года по 26 мая 1999 года. Обладателем трофея в первый раз стал санкт-петербургский «Зенит».

1/256 финала

1/128 финала

1/64 финала

1/32 финала

1/16 финала

1/8 финала

1/4 финала

1/2 финала

Финал

26 мая 1999 Лужники, МоскваЗрителей: 22 000Судья: Николай Фролов (Раменское)
Зенит: Березовский, Бабий, Кондрашов, Овсепян, Игонин, Вернидуб, Лепёхин, Горшков, Попович (Зазулин 68'), Максимюк (Кобелев 76'), Панов.

Главный тренер: Анатолий Давыдов Динамо: Плотников, Клюев, Островский, Точилин, Головской, Радимов, Гришин (Изибор 63'), Гусев, Писарев (Кульчий 53'), Макс. Ромащенко, Терёхин.Главный тренер: Георгий Ярцев Игонин 34', Овсепян 48', Попович 63' — Головской 51', Точилин 70', Радимов 73'

Островский 89' (фол последней надежды)

Напишите отзыв о статье "Кубок России по футболу 1998/1999"

Ссылки

  • [wildstat.ru/p/2002/ch/RUS_CUP_1998_1999/stg/all/tour/all Кубок России на WildStat.ru]

Отрывок, характеризующий Кубок России по футболу 1998/1999

– Да, как человек, всё как должно быть, и стал, и стал уговаривать, а ей бы надо занять его разговором до петухов; а она заробела; – только заробела и закрылась руками. Он ее и подхватил. Хорошо, что тут девушки прибежали… – Ну, что пугать их! – сказала Пелагея Даниловна. – Мамаша, ведь вы сами гадали… – сказала дочь. – А как это в амбаре гадают? – спросила Соня. – Да вот хоть бы теперь, пойдут к амбару, да и слушают. Что услышите: заколачивает, стучит – дурно, а пересыпает хлеб – это к добру; а то бывает… – Мама расскажите, что с вами было в амбаре? Пелагея Даниловна улыбнулась. – Да что, я уж забыла… – сказала она. – Ведь вы никто не пойдете? – Нет, я пойду; Пепагея Даниловна, пустите меня, я пойду, – сказала Соня. – Ну что ж, коли не боишься. – Луиза Ивановна, можно мне? – спросила Соня. Играли ли в колечко, в веревочку или рублик, разговаривали ли, как теперь, Николай не отходил от Сони и совсем новыми глазами смотрел на нее. Ему казалось, что он нынче только в первый раз, благодаря этим пробочным усам, вполне узнал ее. Соня действительно этот вечер была весела, оживлена и хороша, какой никогда еще не видал ее Николай. «Так вот она какая, а я то дурак!» думал он, глядя на ее блестящие глаза и счастливую, восторженную, из под усов делающую ямочки на щеках, улыбку, которой он не видал прежде. – Я ничего не боюсь, – сказала Соня. – Можно сейчас? – Она встала. Соне рассказали, где амбар, как ей молча стоять и слушать, и подали ей шубку. Она накинула ее себе на голову и взглянула на Николая. «Что за прелесть эта девочка!» подумал он. «И об чем я думал до сих пор!» Соня вышла в коридор, чтобы итти в амбар. Николай поспешно пошел на парадное крыльцо, говоря, что ему жарко. Действительно в доме было душно от столпившегося народа. На дворе был тот же неподвижный холод, тот же месяц, только было еще светлее. Свет был так силен и звезд на снеге было так много, что на небо не хотелось смотреть, и настоящих звезд было незаметно. На небе было черно и скучно, на земле было весело. «Дурак я, дурак! Чего ждал до сих пор?» подумал Николай и, сбежав на крыльцо, он обошел угол дома по той тропинке, которая вела к заднему крыльцу. Он знал, что здесь пойдет Соня. На половине дороги стояли сложенные сажени дров, на них был снег, от них падала тень; через них и с боку их, переплетаясь, падали тени старых голых лип на снег и дорожку. Дорожка вела к амбару. Рубленная стена амбара и крыша, покрытая снегом, как высеченная из какого то драгоценного камня, блестели в месячном свете. В саду треснуло дерево, и опять всё совершенно затихло. Грудь, казалось, дышала не воздухом, а какой то вечно молодой силой и радостью. С девичьего крыльца застучали ноги по ступенькам, скрыпнуло звонко на последней, на которую был нанесен снег, и голос старой девушки сказал: – Прямо, прямо, вот по дорожке, барышня. Только не оглядываться. – Я не боюсь, – отвечал голос Сони, и по дорожке, по направлению к Николаю, завизжали, засвистели в тоненьких башмачках ножки Сони. Соня шла закутавшись в шубку. Она была уже в двух шагах, когда увидала его; она увидала его тоже не таким, каким она знала и какого всегда немножко боялась. Он был в женском платье со спутанными волосами и с счастливой и новой для Сони улыбкой. Соня быстро подбежала к нему. «Совсем другая, и всё та же», думал Николай, глядя на ее лицо, всё освещенное лунным светом. Он продел руки под шубку, прикрывавшую ее голову, обнял, прижал к себе и поцеловал в губы, над которыми были усы и от которых пахло жженой пробкой. Соня в самую середину губ поцеловала его и, выпростав маленькие руки, с обеих сторон взяла его за щеки. – Соня!… Nicolas!… – только сказали они. Они подбежали к амбару и вернулись назад каждый с своего крыльца.

Когда все поехали назад от Пелагеи Даниловны, Наташа, всегда всё видевшая и замечавшая, устроила так размещение, что Луиза Ивановна и она сели в сани с Диммлером, а Соня села с Николаем и девушками. Николай, уже не перегоняясь, ровно ехал в обратный путь, и всё вглядываясь в этом странном, лунном свете в Соню, отыскивал при этом всё переменяющем свете, из под бровей и усов свою ту прежнюю и теперешнюю Соню, с которой он решил уже никогда не разлучаться. Он вглядывался, и когда узнавал всё ту же и другую и вспоминал, слышав этот запах пробки, смешанный с чувством поцелуя, он полной грудью вдыхал в себя морозный воздух и, глядя на уходящую землю и блестящее небо, он чувствовал себя опять в волшебном царстве. – Соня, тебе хорошо? – изредка спрашивал он. – Да, – отвечала Соня. – А тебе ? На середине дороги Николай дал подержать лошадей кучеру, на минутку подбежал к саням Наташи и стал на отвод. – Наташа, – сказал он ей шопотом по французски, – знаешь, я решился насчет Сони. – Ты ей сказал? – спросила Наташа, вся вдруг просияв от радости. – Ах, какая ты странная с этими усами и бровями, Наташа! Ты рада? – Я так рада, так рада! Я уж сердилась на тебя. Я тебе не говорила, но ты дурно с ней поступал. Это такое сердце, Nicolas. Как я рада! Я бываю гадкая, но мне совестно было быть одной счастливой без Сони, – продолжала Наташа. – Теперь я так рада, ну, беги к ней. – Нет, постой, ах какая ты смешная! – сказал Николай, всё всматриваясь в нее, и в сестре тоже находя что то новое, необыкновенное и обворожительно нежное, чего он прежде не видал в ней. – Наташа, что то волшебное. А? – Да, – отвечала она, – ты прекрасно сделал. «Если б я прежде видел ее такою, какою она теперь, – думал Николай, – я бы давно спросил, что сделать и сделал бы всё, что бы она ни велела, и всё бы было хорошо». – Так ты рада, и я хорошо сделал? – Ах, так хорошо! Я недавно с мамашей поссорилась за это. Мама сказала, что она тебя ловит. Как это можно говорить? Я с мама чуть не побранилась. И никому никогда не позволю ничего дурного про нее сказать и подумать, потому что в ней одно хорошее. – Так хорошо? – сказал Николай, еще раз высматривая выражение лица сестры, чтобы узнать, правда ли это, и, скрыпя сапогами, он соскочил с отвода и побежал к своим саням. Всё тот же счастливый, улыбающийся черкес, с усиками и блестящими глазами, смотревший из под собольего капора, сидел там, и этот черкес был Соня, и эта Соня была наверное его будущая, счастливая и любящая жена. Приехав домой и рассказав матери о том, как они провели время у Мелюковых, барышни ушли к себе. Раздевшись, но не стирая пробочных усов, они долго сидели, разговаривая о своем счастьи. Они говорили о том, как они будут жить замужем, как их мужья будут дружны и как они будут счастливы. На Наташином столе стояли еще с вечера приготовленные Дуняшей зеркала. – Только когда всё это будет? Я боюсь, что никогда… Это было бы слишком хорошо! – сказала Наташа вставая и подходя к зеркалам. – Садись, Наташа, может быть ты увидишь его, – сказала Соня. Наташа зажгла свечи и села. – Какого то с усами вижу, – сказала Наташа, видевшая свое лицо. – Не надо смеяться, барышня, – сказала Дуняша. Наташа нашла с помощью Сони и горничной положение зеркалу; лицо ее приняло серьезное выражение, и она замолкла. Долго она сидела, глядя на ряд уходящих свечей в зеркалах, предполагая (соображаясь с слышанными рассказами) то, что она увидит гроб, то, что увидит его, князя Андрея, в этом последнем, сливающемся, смутном квадрате. Но как ни готова она была принять малейшее пятно за образ человека или гроба, она ничего не видала. Она часто стала мигать и отошла от зеркала. – Отчего другие видят, а я ничего не вижу? – сказала она. – Ну садись ты, Соня; нынче непременно тебе надо, – сказала она. – Только за меня… Мне так страшно нынче! Соня села за зеркало, устроила положение, и стала смотреть. – Вот Софья Александровна непременно увидят, – шопотом сказала Дуняша; – а вы всё смеетесь. Соня слышала эти слова, и слышала, как Наташа шопотом сказала: – И я знаю, что она увидит; она и прошлого года видела. Минуты три все молчали. «Непременно!» прошептала Наташа и не докончила… Вдруг Соня отсторонила то зеркало, которое она держала, и закрыла глаза рукой. – Ах, Наташа! – сказала она. – Видела? Видела? Что видела? – вскрикнула Наташа, поддерживая зеркало. Соня ничего не видала, она только что хотела замигать глазами и встать, когда услыхала голос Наташи, сказавшей «непременно»… Ей не хотелось обмануть ни Дуняшу, ни Наташу, и тяжело было сидеть. Она сама не знала, как и вследствие чего у нее вырвался крик, когда она закрыла глаза рукою. – Его видела? – спросила Наташа, хватая ее за руку. – Да. Постой… я… видела его, – невольно сказала Соня, еще не зная, кого разумела Наташа под словом его: его – Николая или его – Андрея. «Но отчего же мне не сказать, что я видела? Ведь видят же другие! И кто же может уличить меня в том, что я видела или не видала?» мелькнуло в голове Сони. – Да, я его видела, – сказала она. – Как же? Как же? Стоит или лежит? – Нет, я видела… То ничего не было, вдруг вижу, что он лежит. – Андрей лежит? Он болен? – испуганно остановившимися глазами глядя на подругу, спрашивала Наташа. – Нет, напротив, – напротив, веселое лицо, и он обернулся ко мне, – и в ту минуту как она говорила, ей самой казалось, что она видела то, что говорила. – Ну а потом, Соня?… – Тут я не рассмотрела, что то синее и красное… – Соня! когда он вернется? Когда я увижу его! Боже мой, как я боюсь за него и за себя, и за всё мне страшно… – заговорила Наташа, и не отвечая ни слова на утешения Сони, легла в постель и долго после того, как потушили свечу, с открытыми глазами, неподвижно лежала на постели и смотрела на морозный, лунный свет сквозь замерзшие окна.

Вскоре после святок Николай объявил матери о своей любви к Соне и о твердом решении жениться на ней. Графиня, давно замечавшая то, что происходило между Соней и Николаем, и ожидавшая этого объяснения, молча выслушала его слова и сказала сыну, что он может жениться на ком хочет; но что ни она, ни отец не дадут ему благословения на такой брак. В первый раз Николай почувствовал, что мать недовольна им, что несмотря на всю свою любовь к нему, она не уступит ему. Она, холодно и не глядя на сына, послала за мужем; и, когда он пришел, графиня хотела коротко и холодно в присутствии Николая сообщить ему в чем дело, но не выдержала: заплакала слезами досады и вышла из комнаты. Старый граф стал нерешительно усовещивать Николая и просить его отказаться от своего намерения. Николай отвечал, что он не может изменить своему слову, и отец, вздохнув и очевидно смущенный, весьма скоро перервал свою речь и пошел к графине. При всех столкновениях с сыном, графа не оставляло сознание своей виноватости перед ним за расстройство дел, и потому он не мог сердиться на сына за отказ жениться на богатой невесте и за выбор бесприданной Сони, – он только при этом случае живее вспоминал то, что, ежели бы дела не были расстроены, нельзя было для Николая желать лучшей жены, чем Соня; и что виновен в расстройстве дел только один он с своим Митенькой и с своими непреодолимыми привычками. Отец с матерью больше не говорили об этом деле с сыном; но несколько дней после этого, графиня позвала к себе Соню и с жестокостью, которой не ожидали ни та, ни другая, графиня упрекала племянницу в заманивании сына и в неблагодарности. Соня, молча с опущенными глазами, слушала жестокие слова графини и не понимала, чего от нее требуют. Она всем готова была пожертвовать для своих благодетелей. Мысль о самопожертвовании была любимой ее мыслью; но в этом случае она не могла понять, кому и чем ей надо жертвовать. Она не могла не любить графиню и всю семью Ростовых, но и не могла не любить Николая и не знать, что его счастие зависело от этой любви. Она была молчалива и грустна, и не отвечала. Николай не мог, как ему казалось, перенести долее этого положения и пошел объясниться с матерью. Николай то умолял мать простить его и Соню и согласиться на их брак, то угрожал матери тем, что, ежели Соню будут преследовать, то он сейчас же женится на ней тайно. Графиня с холодностью, которой никогда не видал сын, отвечала ему, что он совершеннолетний, что князь Андрей женится без согласия отца, и что он может то же сделать, но что никогда она не признает эту интригантку своей дочерью. Взорванный словом интригантка , Николай, возвысив голос, сказал матери, что он никогда не думал, чтобы она заставляла его продавать свои чувства, и что ежели это так, то он последний раз говорит… Но он не успел сказать того решительного слова, которого, судя по выражению его лица, с ужасом ждала мать и которое может быть навсегда бы осталось жестоким воспоминанием между ними. Он не успел договорить, потому что Наташа с бледным и серьезным лицом вошла в комнату от двери, у которой она подслушивала. – Николинька, ты говоришь пустяки, замолчи, замолчи! Я тебе говорю, замолчи!.. – почти кричала она, чтобы заглушить его голос. – Мама, голубчик, это совсем не оттого… душечка моя, бедная, – обращалась она к матери, которая, чувствуя себя на краю разрыва, с ужасом смотрела на сына, но, вследствие упрямства и увлечения борьбы, не хотела и не могла сдаться. – Николинька, я тебе растолкую, ты уйди – вы послушайте, мама голубушка, – говорила она матери. Слова ее были бессмысленны; но они достигли того результата, к которому она стремилась. Графиня тяжело захлипав спрятала лицо на груди дочери, а Николай встал, схватился за голову и вышел из комнаты. Наташа взялась за дело примирения и довела его до того, что Николай получил обещание от матери в том, что Соню не будут притеснять, и сам дал обещание, что он ничего не предпримет тайно от родителей. С твердым намерением, устроив в полку свои дела, выйти в отставку, приехать и жениться на Соне, Николай, грустный и серьезный, в разладе с родными, но как ему казалось, страстно влюбленный, в начале января уехал в полк. После отъезда Николая в доме Ростовых стало грустнее чем когда нибудь. Графиня от душевного расстройства сделалась больна. Соня была печальна и от разлуки с Николаем и еще более от того враждебного тона, с которым не могла не обращаться с ней графиня. Граф более чем когда нибудь был озабочен дурным положением дел, требовавших каких нибудь решительных мер. Необходимо было продать московский дом и подмосковную, а для продажи дома нужно было ехать в Москву. Но здоровье графини заставляло со дня на день откладывать отъезд. Наташа, легко и даже весело переносившая первое время разлуки с своим женихом, теперь с каждым днем становилась взволнованнее и нетерпеливее. Мысль о том, что так, даром, ни для кого пропадает ее лучшее время, которое бы она употребила на любовь к нему, неотступно мучила ее. Письма его большей частью сердили ее. Ей оскорбительно было думать, что тогда как она живет только мыслью о нем, он живет настоящею жизнью, видит новые места, новых людей, которые для него интересны. Чем занимательнее были его письма, тем ей было досаднее. Ее же письма к нему не только не доставляли ей утешения, но представлялись скучной и фальшивой обязанностью. Она не умела писать, потому что не могла постигнуть возможности выразить в письме правдиво хоть одну тысячную долю того, что она привыкла выражать голосом, улыбкой и взглядом. Она писала ему классически однообразные, сухие письма, которым сама не приписывала никакого значения и в которых, по брульонам, графиня поправляла ей орфографические ошибки. Здоровье графини все не поправлялось; но откладывать поездку в Москву уже не было возможности. Нужно было делать приданое, нужно было продать дом, и притом князя Андрея ждали сперва в Москву, где в эту зиму жил князь Николай Андреич, и Наташа была уверена, что он уже приехал. Графиня осталась в деревне, а граф, взяв с собой Соню и Наташу, в конце января поехал в Москву.

Пьер после сватовства князя Андрея и Наташи, без всякой очевидной причины, вдруг почувствовал невозможность продолжать прежнюю жизнь. Как ни твердо он был убежден в истинах, открытых ему его благодетелем, как ни радостно ему было то первое время увлечения внутренней работой самосовершенствования, которой он предался с таким жаром, после помолвки князя Андрея с Наташей и после смерти Иосифа Алексеевича, о которой он получил известие почти в то же время, – вся прелесть этой прежней жизни вдруг пропала для него. Остался один остов жизни: его дом с блестящею женой, пользовавшеюся теперь милостями одного важного лица, знакомство со всем Петербургом и служба с скучными формальностями. И эта прежняя жизнь вдруг с неожиданной мерзостью представилась Пьеру. Он перестал писать свой дневник, избегал общества братьев, стал опять ездить в клуб, стал опять много пить, опять сблизился с холостыми компаниями и начал вести такую жизнь, что графиня Елена Васильевна сочла нужным сделать ему строгое замечание. Пьер почувствовав, что она была права, и чтобы не компрометировать свою жену, уехал в Москву. В Москве, как только он въехал в свой огромный дом с засохшими и засыхающими княжнами, с громадной дворней, как только он увидал – проехав по городу – эту Иверскую часовню с бесчисленными огнями свеч перед золотыми ризами, эту Кремлевскую площадь с незаезженным снегом, этих извозчиков и лачужки Сивцева Вражка, увидал стариков московских, ничего не желающих и никуда не спеша доживающих свой век, увидал старушек, московских барынь, московские балы и Московский Английский клуб, – он почувствовал себя дома, в тихом пристанище. Ему стало в Москве покойно, тепло, привычно и грязно, как в старом халате. Московское общество всё, начиная от старух до детей, как своего давно жданного гостя, которого место всегда было готово и не занято, – приняло Пьера. Для московского света, Пьер был самым милым, добрым, умным веселым, великодушным чудаком, рассеянным и душевным, русским, старого покроя, барином. Кошелек его всегда был пуст, потому что открыт для всех. Бенефисы, дурные картины, статуи, благотворительные общества, цыгане, школы, подписные обеды, кутежи, масоны, церкви, книги – никто и ничто не получало отказа, и ежели бы не два его друга, занявшие у него много денег и взявшие его под свою опеку, он бы всё роздал. В клубе не было ни обеда, ни вечера без него. Как только он приваливался на свое место на диване после двух бутылок Марго, его окружали, и завязывались толки, споры, шутки. Где ссорились, он – одной своей доброй улыбкой и кстати сказанной шуткой, мирил. Масонские столовые ложи были скучны и вялы, ежели его не было. Когда после холостого ужина он, с доброй и сладкой улыбкой, сдаваясь на просьбы веселой компании, поднимался, чтобы ехать с ними, между молодежью раздавались радостные, торжественные крики. На балах он танцовал, если не доставало кавалера. Молодые дамы и барышни любили его за то, что он, не ухаживая ни за кем, был со всеми одинаково любезен, особенно после ужина. «Il est charmant, il n'a pas de seхе», [Он очень мил, но не имеет пола,] говорили про него. Пьер был тем отставным добродушно доживающим свой век в Москве камергером, каких были сотни. Как бы он ужаснулся, ежели бы семь лет тому назад, когда он только приехал из за границы, кто нибудь сказал бы ему, что ему ничего не нужно искать и выдумывать, что его колея давно пробита, определена предвечно, и что, как он ни вертись, он будет тем, чем были все в его положении. Он не мог бы поверить этому! Разве не он всей душой желал, то произвести республику в России, то самому быть Наполеоном, то философом, то тактиком, победителем Наполеона? Разве не он видел возможность и страстно желал переродить порочный род человеческий и самого себя довести до высшей степени совершенства? Разве не он учреждал и школы и больницы и отпускал своих крестьян на волю? А вместо всего этого, вот он, богатый муж неверной жены, камергер в отставке, любящий покушать, выпить и расстегнувшись побранить легко правительство, член Московского Английского клуба и всеми любимый член московского общества. Он долго не мог помириться с той мыслью, что он есть тот самый отставной московский камергер, тип которого он так глубоко презирал семь лет тому назад. Иногда он утешал себя мыслями, что это только так, покамест, он ведет эту жизнь; но потом его ужасала другая мысль, что так, покамест, уже сколько людей входили, как он, со всеми зубами и волосами в эту жизнь и в этот клуб и выходили оттуда без одного зуба и волоса. В минуты гордости, когда он думал о своем положении, ему казалось, что он совсем другой, особенный от тех отставных камергеров, которых он презирал прежде, что те были пошлые и глупые, довольные и успокоенные своим положением, «а я и теперь всё недоволен, всё мне хочется сделать что то для человечества», – говорил он себе в минуты гордости. «А может быть и все те мои товарищи, точно так же, как и я, бились, искали какой то новой, своей дороги в жизни, и так же как и я силой обстановки, общества, породы, той стихийной силой, против которой не властен человек, были приведены туда же, куда и я», говорил он себе в минуты скромности, и поживши в Москве несколько времени, он не презирал уже, а начинал любить, уважать и жалеть, так же как и себя, своих по судьбе товарищей. На Пьера не находили, как прежде, минуты отчаяния, хандры и отвращения к жизни; но та же болезнь, выражавшаяся прежде резкими припадками, была вогнана внутрь и ни на мгновенье не покидала его. «К чему? Зачем? Что такое творится на свете?» спрашивал он себя с недоумением по нескольку раз в день, невольно начиная вдумываться в смысл явлений жизни; но опытом зная, что на вопросы эти не было ответов, он поспешно старался отвернуться от них, брался за книгу, или спешил в клуб, или к Аполлону Николаевичу болтать о городских сплетнях. «Елена Васильевна, никогда ничего не любившая кроме своего тела и одна из самых глупых женщин в мире, – думал Пьер – представляется людям верхом ума и утонченности, и перед ней преклоняются. Наполеон Бонапарт был презираем всеми до тех пор, пока он был велик, и с тех пор как он стал жалким комедиантом – император Франц добивается предложить ему свою дочь в незаконные супруги. Испанцы воссылают мольбы Богу через католическое духовенство в благодарность за то, что они победили 14 го июня французов, а французы воссылают мольбы через то же католическое духовенство о том, что они 14 го июня победили испанцев. Братья мои масоны клянутся кровью в том, что они всем готовы жертвовать для ближнего, а не платят по одному рублю на сборы бедных и интригуют Астрея против Ищущих манны, и хлопочут о настоящем Шотландском ковре и об акте, смысла которого не знает и тот, кто писал его, и которого никому не нужно. Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему – закон, вследствие которого мы воздвигли в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест перед казнью». Так думал Пьер, и эта вся, общая, всеми признаваемая ложь, как он ни привык к ней, как будто что то новое, всякий раз изумляла его. – «Я понимаю эту ложь и путаницу, думал он, – но как мне рассказать им всё, что я понимаю? Я пробовал и всегда находил, что и они в глубине души понимают то же, что и я, но стараются только не видеть ее . Стало быть так надо! Но мне то, мне куда деваться?» думал Пьер. Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, – способность видеть и верить в возможность добра и правды, и слишком ясно видеть зло и ложь жизни, для того чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие. Всякая область труда в глазах его соединялась со злом и обманом. Чем он ни пробовал быть, за что он ни брался – зло и ложь отталкивали его и загораживали ему все пути деятельности. А между тем надо было жить, надо было быть заняту. Слишком страшно было быть под гнетом этих неразрешимых вопросов жизни, и он отдавался первым увлечениям, чтобы только забыть их. Он ездил во всевозможные общества, много пил, покупал картины и строил, а главное читал. Он читал и читал всё, что попадалось под руку, и читал так что, приехав домой, когда лакеи еще раздевали его, он, уже взяв книгу, читал – и от чтения переходил ко сну, и от сна к болтовне в гостиных и клубе, от болтовни к кутежу и женщинам, от кутежа опять к болтовне, чтению и вину. Пить вино для него становилось всё больше и больше физической и вместе нравственной потребностью. Несмотря на то, что доктора говорили ему, что с его корпуленцией, вино для него опасно, он очень много пил. Ему становилось вполне хорошо только тогда, когда он, сам не замечая как, опрокинув в свой большой рот несколько стаканов вина, испытывал приятную теплоту в теле, нежность ко всем своим ближним и готовность ума поверхностно отзываться на всякую мысль, не углубляясь в сущность ее. Только выпив бутылку и две вина, он смутно сознавал, что тот запутанный, страшный узел жизни, который ужасал его прежде, не так страшен, как ему казалось. С шумом в голове, болтая, слушая разговоры или читая после обеда и ужина, он беспрестанно видел этот узел, какой нибудь стороной его. Но только под влиянием вина он говорил себе: «Это ничего. Это я распутаю – вот у меня и готово объяснение. Но теперь некогда, – я после обдумаю всё это!» Но это после никогда не приходило. Натощак, поутру, все прежние вопросы представлялись столь же неразрешимыми и страшными, и Пьер торопливо хватался за книгу и радовался, когда кто нибудь приходил к нему. Иногда Пьер вспоминал о слышанном им рассказе о том, как на войне солдаты, находясь под выстрелами в прикрытии, когда им делать нечего, старательно изыскивают себе занятие, для того чтобы легче переносить опасность. И Пьеру все люди представлялись такими солдатами, спасающимися от жизни: кто честолюбием, кто картами, кто писанием законов, кто женщинами, кто игрушками, кто лошадьми, кто политикой, кто охотой, кто вином, кто государственными делами. «Нет ни ничтожного, ни важного, всё равно: только бы спастись от нее как умею»! думал Пьер. – «Только бы не видать ее , эту страшную ее ».

В начале зимы, князь Николай Андреич Болконский с дочерью приехали в Москву. По своему прошедшему, по своему уму и оригинальности, в особенности по ослаблению на ту пору восторга к царствованию императора Александра, и по тому анти французскому и патриотическому направлению, которое царствовало в то время в Москве, князь Николай Андреич сделался тотчас же предметом особенной почтительности москвичей и центром московской оппозиции правительству. Князь очень постарел в этот год. В нем появились резкие признаки старости: неожиданные засыпанья, забывчивость ближайших по времени событий и памятливость к давнишним, и детское тщеславие, с которым он принимал роль главы московской оппозиции. Несмотря на то, когда старик, особенно по вечерам, выходил к чаю в своей шубке и пудренном парике, и начинал, затронутый кем нибудь, свои отрывистые рассказы о прошедшем, или еще более отрывистые и резкие суждения о настоящем, он возбуждал во всех своих гостях одинаковое чувство почтительного уважения. Для посетителей весь этот старинный дом с огромными трюмо, дореволюционной мебелью, этими лакеями в пудре, и сам прошлого века крутой и умный старик с его кроткою дочерью и хорошенькой француженкой, которые благоговели перед ним, – представлял величественно приятное зрелище. Но посетители не думали о том, что кроме этих двух трех часов, во время которых они видели хозяев, было еще 22 часа в сутки, во время которых шла тайная внутренняя жизнь дома. В последнее время в Москве эта внутренняя жизнь сделалась очень тяжела для княжны Марьи. Она была лишена в Москве тех своих лучших радостей – бесед с божьими людьми и уединения, – которые освежали ее в Лысых Горах, и не имела никаких выгод и радостей столичной жизни. В свет она не ездила; все знали, что отец не пускает ее без себя, а сам он по нездоровью не мог ездить, и ее уже не приглашали на обеды и вечера. Надежду на замужество княжна Марья совсем оставила. Она видела ту холодность и озлобление, с которыми князь Николай Андреич принимал и спроваживал от себя молодых людей, могущих быть женихами, иногда являвшихся в их дом. Друзей у княжны Марьи не было: в этот приезд в Москву она разочаровалась в своих двух самых близких людях. М lle Bourienne, с которой она и прежде не могла быть вполне откровенна, теперь стала ей неприятна и она по некоторым причинам стала отдаляться от нее. Жюли, которая была в Москве и к которой княжна Марья писала пять лет сряду, оказалась совершенно чужою ей, когда княжна Марья вновь сошлась с нею лично. Жюли в это время, по случаю смерти братьев сделавшись одной из самых богатых невест в Москве, находилась во всем разгаре светских удовольствий. Она была окружена молодыми людьми, которые, как она думала, вдруг оценили ее достоинства. Жюли находилась в том периоде стареющейся светской барышни, которая чувствует, что наступил последний шанс замужества, и теперь или никогда должна решиться ее участь. Княжна Марья с грустной улыбкой вспоминала по четвергам, что ей теперь писать не к кому, так как Жюли, Жюли, от присутствия которой ей не было никакой радости, была здесь и виделась с нею каждую неделю. Она, как старый эмигрант, отказавшийся жениться на даме, у которой он проводил несколько лет свои вечера, жалела о том, что Жюли была здесь и ей некому писать. Княжне Марье в Москве не с кем было поговорить, некому поверить своего горя, а горя много прибавилось нового за это время. Срок возвращения князя Андрея и его женитьбы приближался, а его поручение приготовить к тому отца не только не было исполнено, но дело напротив казалось совсем испорчено, и напоминание о графине Ростовой выводило из себя старого князя, и так уже большую часть времени бывшего не в духе. Новое горе, прибавившееся в последнее время для княжны Марьи, были уроки, которые она давала шестилетнему племяннику. В своих отношениях с Николушкой она с ужасом узнавала в себе свойство раздражительности своего отца. Сколько раз она ни говорила себе, что не надо позволять себе горячиться уча племянника, почти всякий раз, как она садилась с указкой за французскую азбуку, ей так хотелось поскорее, полегче перелить из себя свое знание в ребенка, уже боявшегося, что вот вот тетя рассердится, что она при малейшем невнимании со стороны мальчика вздрагивала, торопилась, горячилась, возвышала голос, иногда дергала его за руку и ставила в угол. Поставив его в угол, она сама начинала плакать над своей злой, дурной натурой, и Николушка, подражая ей рыданьями, без позволенья выходил из угла, подходил к ней и отдергивал от лица ее мокрые руки, и утешал ее. Но более, более всего горя доставляла княжне раздражительность ее отца, всегда направленная против дочери и дошедшая в последнее время до жестокости. Ежели бы он заставлял ее все ночи класть поклоны, ежели бы он бил ее, заставлял таскать дрова и воду, – ей бы и в голову не пришло, что ее положение трудно; но этот любящий мучитель, самый жестокий от того, что он любил и за то мучил себя и ее, – умышленно умел не только оскорбить, унизить ее, но и доказать ей, что она всегда и во всем была виновата. В последнее время в нем появилась новая черта, более всего мучившая княжну Марью – это было его большее сближение с m lle Bourienne. Пришедшая ему, в первую минуту по получении известия о намерении своего сына, мысль шутка о том, что ежели Андрей женится, то и он сам женится на Bourienne, – видимо понравилась ему, и он с упорством последнее время (как казалось княжне Марье) только для того, чтобы ее оскорбить, выказывал особенную ласку к m lle Bоurienne и выказывал свое недовольство к дочери выказываньем любви к Bourienne.

wiki-org.ru

Финал Кубка России по футболу 1999 — WiKi

«Зенит»

Свой путь к финалу кубка петербуржцы, как клуб высшего дивизиона, начинали с гостевого поединка в рамках 1/16 финала. Их соперниками стал саратовский «Сокол», в то время выступавший в Первом дивизионе. Уже на 16-й минуте «Зенит» проигрывал 0:2 (дублем за саратовцев отметился Владимир Лебедь), и такой счёт держался до самой концовки. Но на 87-й минуте Александр Бабий сократил отставание «Зенита» в счёте, а на 90-й минуте вышедший на замену в начале второго тайма Роман Максимюк сравнял счёт. Игра перетекла в дополнительное время, а затем и в серию пенальти. Два неудачных удара футболистов «Сокола» и отсутствие таковых у «Зенита» вывели последних в следующую стадию турнира[1]. В 1/8 финала «Зенит» в гостях крупно обыграл сочинскую «Жемчужину» 4:1, занявшую в завершившемся тогда чемпионате России 13-е место. Эта игра была отмечена также грубой игрой и дракой, что привело к четырём удалениям (по 2 с каждой стороны)[2].

В 1/4 финала «Зенит» принимал у себя клуб Высшего дивизиона «Ростсельмаш». В конце первого тайма петербуржцы получили преимущество в 2 мяча: сначала на 36-й минуте счёт открыл Игорь Зазулин, а спустя 7 минут отрыв увеличил Геннадий Попович. В этот же короткий отрезок между двумя голами уместилось и удаление на 41-й минуте за грубую игру защитника «Зенита» Андрея Кондрашова. Численное преимущество не принесло «Ростсельмашу» преимущества, и матч так и завершился со счётом 2:0[3]. В полуфинале «Зенит» сразился с ЦСКА на своём стадионе «Петровский». На 51-й минуте армейцы остались в меньшинстве из-за удаления Алексея Савельева, а на 77-й минуте единственный мяч в поединке забил Геннадий Попович, который и вывел «Зенит» в финал Кубка России[4].

«Динамо»

«Динамо» в рамках 1/16 финала не оставило шансов (7:0) московскому «Торпедо-ЗИЛ» на Стадионе им. Э. А. Стрельцова, который тогда лидировал в зоне Запад Второго дивизиона. Хет-трик в матче сделал нигерийский нападающий Лаки Изибор[5]. В 1/8 финала «Динамо» принимало у себя владикавказскую «Аланию» и одержало минимальную победу 1:0, на 77-й минуте отличился нападающий Олег Терёхин[6].

В четвертьфинале «Динамо» встречалось дома с раменским «Сатурном», в то время дебютировавшим в Высшем дивизионе. Основное время матча закончилось без забитых мячей, а в дополнительное гол Максима Ромащенко на 100-й минуте вывел «Динамо» в полуфинал[7]. На следующей стадии турнира «Динамо» сразилось в Волгограде с «Ротором». Основное время матча закончилось со счётом 2:2. Сначала хозяева вышли вперёд на 15-й минуте, затем Ролан Гусев на 29-й сравнял счёт, а Денис Клюев после перерыва вывел «Динамо» вперёд. Через 6 минут Денис Зубко восстановил статус-кво в матче, который сохранился до конца основного и дополнительного времени. В последовавшей серии пенальти также долгое время сохранялось равенство пока Илья Бородин не сумел пробить вратаря динамовцев Евгения Плотникова[8].

«Зенит» и московское «Динамо» во второй раз встречались в рамках финала в истории кубков СССР и России. В финале Кубка СССР в 1984 году динамовцы выиграли у «Зенита» со счётом 2:0 в дополнительное время.

Встреча проходила на столичном стадионе «Лужники» в присутствии 20 тысяч зрителей при пасмурной погоде. На 26-й минуте при подаче со штрафного Максима Ромащенко Николай Писарев выигрывает борьбу у игрока «Зенита» Константина Лепёхина и выводит «Динамо» вперёд 1:0[9]. На перерыв команды так и ушли при минимальном преимуществе динамовцев.

Отрезок второго тайма с 57-й по 66-ю минуту полностью перевернул ход игры и решил судьбу титула. Сначала Александр Панов, одним касанием оставивший не у дел двух игроков «Динамо», сравнивает счёт в мачте. Затем он же, спустя 2 минуты, ворвавшись в штрафную, обыгрывает вратаря Евгения Плотникова и забивает в пустые ворота. Точный удар в ближнюю девятку Романа Максимюка на 66-й минуте вывел петербуржцев вперёд. На 89 минуте Игорь Зазулин, стартовав со своей половины поля, убежал один на один с Плотниковым, но его остановил Островский, получивший красную карточку за фол последней надежды. Выполнявший штрафной Кобелев обманул вратаря, но в ворота не попал. «Зенит» стал первым немосковским клубов, ставшим обладателем Кубка России, а Александр Панов показал блестящую игру за 10 дней до знаменитого матча сборной России против французов на «Стад де Франс»[10].

ru-wiki.org


Смотрите также

Рейтинг@Mail.ru